Ингвар Коротков. Нынешняя литературная «своясь»

Я обожаю двух женщин в этом мире — писательницу Латынину и поэтессу Вежлян. Правда, не уверен в их принадлежности к женскому полу… А вдруг передумают? Обе — кандидатки филологических наук (ой, хотел бы я посмотреть в глаза ученой комиссии — или там и доктора такие же?). Обе маститые и уважаемые.

Вежлян даже в толстом журнале отвечает за поэзию — кроме себя еще таких же печатает.

Я бы, наверно, стал латыниноведом или вежляноведом, но не платят, собаки… И стыдливо рецензии убирают, стесняются.

И все же не могу не поделиться — для непонятливых мои ремарки.

Итак, Вежлян Евгения Исааковна, поэтка, преподаватель Гуманитарного института.

Первое мая по воспоминаниям девятилетней Е.И.

Ямбом ли хореем ли

флаги в небе реяли.

опустели улицы

загустела краска

во дворе гуляла я и ждала напрасно

холодно вдруг стало

серый дождь пошел

Первомай — я думала — в мире хорошо,

Музыка и весело…

Но музыка врала

Ничего особенного.

И я домой пошла…

По-моему, это шедевр. Лучше бы, конечно, реяли не хореем, а анапестом. И побольнее. Но — увы…

Опять же — музыка врала. Это очень характерно для музыки. Вообще, все очень характерно — открыл бы рот советский кот, тоже бы было не «мяяяяу» — а «мааай»… И собака тоже. Потому что все были опричниками режима. И шарики тоже.

Я бы, конечно, как тоже опричник мог заметить, что в этом шедевре и с ритмом плохо, и с размером, и рифмы явно по стопочке приняли, ибо кривые и косые, но…

Я задавил в себе критиканство, потому как дама мне объяснила, что такое поэзия.

…Поэзия как служба языка…

Орудие его.

А он — не нужен

Каждая мысль

В состоянии подумать себя сама

Каждая вещь обходится сама собой

Шлет сигналы

другим вещам.

Зачем это и то?

Что это.

Это — что.

Что — всегда это.

Что — есть.

Нет ничего, кроме что.

Это очень точно, емко и верно. Вот вывесит Евгения свое орудие сквозь зубы и скажет «бе-бе-бе», а все и поймут — вот оно новое слово! Я бы, конечно, предпочел другую поэзию — когда мысль думает сама себя… Вот идут поэты и думают свою мысль. Можно общую. И никаких журналов не надо.. И никаких гонораров. Изначале гениально.

Свою маленькую точку

Я поставлю на листе

Белой ватманской бумаги

И пойду гулять в Москву.

Жизнь моя как эта точка

Белой плоскости среди.

Вылезаю залезаю

И боюсь боюсь боюсь

И бояся восвояси

Возвращаюсь из Москвы

В белой плоскости свояси

В черный ящик головы.

О поэтах не надо говорить долго — они о себе все сами скажут.

Ну что тут добавить?

Для филолога — это гениально. И «бояся восвояси» не стоило бы. Поймут и оценят. Свои. Соратники. В этой самой «белой плоскости свояси».

Своясь там у них знатная. Рукопожатная и языкозацепная. Других не пускают.

Только с черными ящиками головы. И с определенными ясными отчествами. Петровичи и Алексеевичи там не котируются. Потому что «своясь» не резиновая. Уже и своим не хватает.

Я правда, думал что у них вместо голов бильярдные шары. Все отскакивает.

Однако нет — черные ящики с прорезью. А у иных и без оной. Но с очень развитыми челюстями.


От редакции: Не сводил бы тут к «отчествам» проблему — потому что элитарное вырождение поэзии не может иметь ни национальности, ни внешности. Сама элитаризация и есть вырождение (печальный финал Бронзового века) — а советская эгалитарность, обобществившая, национализировавшая звание «Поэт» была спасением Серебряного века от той же самой декадентской болезни. Ибо процесс этот печальный — суть не «сияние индивидуальности», а наоборот растворение, слияние с фоном неодолимой поэтическим словом действительности, — никаких узнаваемых черт не имеет.

Поскольку я имел некоторое отношение к узким кругам «актуальных» поэтов девяностых годов, из которых нынче — не как встарь «литературтреггером» (не путать с триггером), но маркером поколения является Дмитрий Кузьмин (главред-составитель «Вавилона», «Воздуха») — то могу вполне широко судить о регрессной «проделанной работе» такими как он (ныне эмигрант в Прибалтику) за двадцать лет.

В клубе Кузьмина «Авторник», который и был площадкой, притягивающей актуальных поэтов и поэток друг к другу — вот и Данила Давыдов соврать не даст, — всё-таки попадались таланты. Валерий Нугатов, Алексей Парщиков был, минималист Михаил Нилин, слоган-мэйкер («ты нужен своей семье, ты нужен своей стране») Станислав Львовский — причём тогда уже были они выше юной поросли, как бы классиками над ти-эйджерами. В общем течении стиха от постылой рифмы к верлибру — попадались жемчужины, попадались откровения, в том поиске новых созвучий, новой ритмики или же ощутимого (стИльного) отсутствия её.

Да, там меж «классиков» был свят постылый Бродский, и юные верлибры — именно на пафосе отрицания рифмы и классики просто обязаны были содержать равноценную откровенность, близкую к порнографии. Пока было свежо, пока поколение «сексуальной контрреволюции» не наелось этого всего — было интересно. И это было прежде всего искренне! Это было, чёрт возьми, поэзией.

И поскольку на «Авторниках» с 1996-го я больше слушал, нежели читал своего (своего было ещё отчаянно мало, набралось на книгу, которую Кузьмин же и верстал, только к 1999-му) — свидетельствую, что в том, первом постсоветском поколении поэтов, при точно такой же лютой антисоветчине и нигилизме, всё-таки было и что-то своё, а не подрихтованные под триколор воспоминания совдетства. Стремление к индивидуализму на этом поприще — в принципе, могло рождать и рождало красоту.

Другое дело, что как и всё в искусстве — удивлявшее и восхищавшее тогда, уже назавтра не восхищало нисколько, а послезавтра терялось в течении рекламного, всё впитывающего, речения ни о чём… (я не случайно упомянул московский биллборд, в котором Станислав Львовский отлил свой талант-краткость и даже некий новый патриотизм предложил, — примерно тот, что Путин недавно назвал национальной идеей и идеологией).

Были у нас и женские таланты! В силу «голубой» активной ориентации Кузьмина, встречались и привечались они реже в «Вавилоне», но вот Галя Зеленина, родственница моего соавтора по группе «Отход» Филиппа Минлоса — запомнилась среди прочих, и писала она на порядок всё же лучше вышеприведённой плохо рифмованной Вежлянши. Потому и вспомнил времена «вавилонские»: то был лишь процесс, то были не разовые или пиковые явления достижений — но движение. И движение — вниз, как это ни печально будет признать литкритикам того периода. Тому же Илье Кукулину или Даниле Давыдову. Это было — падение. Чарующе изящно, демонически взмахивающее крылами, ногами, хайрами, ну и сопутствующими всякими частями тел, но всё же падение. И Галя Зеленина, уже поколения за нами следующего, а за Кузьминым, пожалуй, и третьего — как бы стала мостиком из наших искусство-ради-искусственных девяностых в премиальные нулевые (получила «Дебют» за стихи).

Вот её, как мне показалось, родственное вышеприведённой «Своясе»,  стихотворение из «Вавилона» 2001-го года (выходил журнал раз в год) — разница тут не только в 20 лет:

* * *

Крошечка гаврошечка
Дурочка с переулочка
Передыхни трошки
Брось свои заморошки
Любит не любит
Плюнет поцелует

Влюбленная вобла

Чудище обло
Озорно стозевно
Ты сидишь как у ложа Мертвой Царевны
Убитой твоей ядовитой слюною.
Я тебя берегу, не ною

На дворе уже час-то поздний
Ты хотела о казнях да кознях
Как рыдает ветр и ревет прибой
Да не след тебе сказывать байку из склепа
Это, право же, выйдет и вовсе нелепо
А поведаю лучше о нас с тобой.

Коли вновь досрочно не подведем итога
Несмеяна и недотрога
По своей лилипутской мерке
Возведем городок в табакерке
Поселим туда твоего симпатишного бога
Из папье-маше
В коробке от Yves Roche
Да сорок сороковороньих пугал
Чтобы всех бисов спугнули взашей
Будем там жить
Тужить
Ходить из угла в угол
Изредка выезжать
Тихо визжать
От коротких касаний
(Лобзаний)
Или залепим дырочки вересковым воском
Все будут думать, мы просто тёзки
Сами забудем, кто кому сужен
Чья в чем вина
Будем пить и пить зеленый чай на ужин
Размешивать в нем серебрёными ложечками рафинад.

Не спрашивай что случится если табакерка разобьется
Не скажу

***

Вед есть же разница? Было откуда падать?

А мотивы те же, всегда ни о чём, грани эрудиции, баловство вроде бы… Только сейчас это баловство не девочек-лингвисточек в советских помещениях библиотек, а откровенных дур — уже на пустыре, и метопорный язык до дыр протёрт. Из того топора не варится ни каша, ни клейстер. И нет «пугающе постылых» рифм, от которых пляшут в небывало свободный верлибр. А есть просто плохие, кособокие строки и плохо сколоченные строфы. И если это ещё редактирует журналы, то это alles (как говаривал один папик).

Дмитрий Чёрный, поэт местами 

Добавить комментарий